Досуг и Культура   |   Театры/Спектакли   |   
1. «В годину смуты и разврата не осудите, братья, брата…» Музыкально-хореографическая драма Л. Клиничева «Тихий Дон. Мелехов»

«В годину смуты и разврата не осудите, братья, брата…» Музыкально-хореографическая драма Л. Клиничева «Тихий Дон. Мелехов»

24.03.2026Количество просмотров: 37

«В годину смуты и разврата не осудите, братья, брата…». Именно это вневременное послание звучит в музыкально-хореографической драме Леонида Клиничева «Тихий Дон. Мелехов», премьера которой состоялась в Ростовском музыкальном театре.

Стоит отметить, что выбор постановки не был случаен: 2025 год в России проходил под знаком Года защитника Отечества, а для донской столицы это был еще и год 120-летнего юбилея М. Шолохова. Обращение к главной книге писателя-земляка через синтез музыки и хореографии стало попыткой осмыслить вечные ценности, которые, не теряя своей актуальности, сегодня обретают особую остроту.

Ответственность момента прекрасно осознавали и создатели спектакля. Как вспоминает художественный руководитель Вячеслав Кущев, работа над фундаментальным детищем писателя требовала предельной осторожности: «…обращение к роману-эпопее здесь и сейчас очень ответственно. Если говорить более откровенно – тревожно». Главные специалисты театра провели многие часы совещаний и долгие месяцы совместной работы с первоисточником.

Однако результат превзошел все ожидания: спустя почти целый год после премьеры постановка продолжает трогать сердца зрителей, собирая полные залы. Замысел постановщиков воплотился блестяще: каждая сцена дышит подлинной эмоцией, хореография завораживает реалистичностью и глубиной чувства, а сюжетная воронка затягивает в водоворот событий с неослабевающей силой.

Режиссер-постановщик Павел Сорокин, за плечами которого такие недавние премьеры, как «Паяцы», «Турандот», «Царская невеста» и «Аида», вновь остается верен своему стилю. В «Тихом Доне» он мастерски создал органичный сплав казачьей традиции и современного театрального языка. Экзистенциальная драма Григория Мелехова, а в широком смысле – трагедия всего русского народа, обрела в этой работе зримый философско-символический стержень.

Образ Дона в спектакле – фундаментальный сквозной лейтмотив, рождающийся в неразрывном единстве музыки Леонида Клиничева и сценографии Вячеслава Окунева. В первой картине, с хором «Ой ты, наш батюшка тихий Дон!», он предстает как неспешное, мерное колыхание величественной реки. Этот образ создается через мягкую текучесть линий задника и голубовато-жемчужную гамму освещения (художник по свету Иван Виноградов). Здесь Дон – символ жизни казачества, чистоты и своеобразное зеркало внутреннего состояния героев.

По мере развития сюжета воды окрашиваются в кровавые тона. Световая партитура спектакля наполняется тревожными багровыми и свинцовыми всполохами, дробится на острые, рваные тени, словно смешиваясь с грязью и кровью, которые несет с собой война.

Уже в 4-й картине («Война») река теряет былое спокойствие, а к кульминационной 7-й картине («Победа») превращается в бурю. Сценография приходит в движение, световое оформление достигает пика драматизма, заставляя зрителя физически ощутить боль матерей и вдов, потерявших своих мужчин на поле боя.

Но в финале Дон вновь обретает очищающую силу. В сцене покаяния казаки, стоя на коленях, омывают руки в воде, словно пытаясь смыть с себя кровь и грехи минувшей братоубийственной войны. Режиссерско-постановочная группа решает эту сцену через контраст: прозрачный луч света вырывает склоненные фигуры из мрака, даруя надежду на прощение и символизируя возможность перерождения.

Библейские мотивы, пронизывающие роман Шолохова, обрели в спектакле убедительное сценическое воплощение. Православие, как основа казачьего быта, раскрывается здесь одновременно в нескольких пластах.

Музыкальная ткань спектакля обогащена хоровыми эпизодами, подчеркивающими песенную природу донской земли. Композитор мастерски стилизует церковные песнопения, органично вплетая в них интонации лирических протяжных песен и народных плачей-причитаний. Молитвенные хоры – «Отче наш, иже еси на небесах!», «Со святыми упокой дитя малое, невинное…», «Господи! Прости их, ибо не ведают, что творят!» – звучат в спектакле с подлинной душевной болью. Появляется и цитата «Боже, царя храни» и обращение «Пресвятая Богородица». Особого драматического эффекта композитор достигает, вводя колокольный звон в симфоническую партитуру (в заключении сцены свадьбы Григория и Натальи).

Визуальный ряд спектакля становится зримым продолжением этой темы. Православная атрибутика – иконы, изображения храмов, костюмы матерей – создает необходимую атмосферу. Особенно выразительна следующая сценографическая деталь: во время сборов на войну и после ее окончания хор выносит миниатюрные фигурки храмов и казачьих куреней, превращая сцену в собирательный образ уходящей и вновь возрождающейся святой земли.

Отдельного внимания заслуживает цветовая палитра спектакля, проявляющаяся в художественном решении костюмов (художник Наталья Земалиндинова), где она приобретает важнейшее драматургическое значение. Каждая из героинь наделена собственной гаммой, подчеркивающей внутренний мир персонажа и его судьбу.

Аксинья с самого начала предстает в ярко-алых нарядах – цвет страсти, бунта и неукротимой казачьей красоты. Но по мере развития сюжета, с приближением военной трагедии, алый тон ее одежд постепенно густеет, сменяясь мрачным, траурным бордо.

Антитезой возлюбленной Григория выступает Наталья. В свадебной сцене она облачена в белоснежное платье – символ чистоты, непорочности и жертвенности. В дальнейшем колорит героини смягчается до нежно-голубых оттенков, которые становятся зримым воплощением ее доброго, кроткого нрава и душевной гармонии, так и не обретенной в полной мере.

В невероятно драматическом ключе решено соло покинутой жены, решившейся на аборт. На мой взгляд, лучше всех с этой ролью справилась Вероника Кравченко, сумевшая убедить зрителя в подлинности происходящей трагедии.

Героиня танцует на столе, уставленном арбузами, – том самом столе, который совсем недавно стоял на ее свадьбе. Арбузы здесь становятся символом плодородия, изобилия и продолжения рода. Но Наталья в исступлении, имитируя аборт, с яростью разрывает один из плодов. Брызги алой мякоти спелого арбуза превращаются в страшную метафору: зритель видит не сок, а кровь, не разорванный фрукт, а утраченное дитя.

Не менее пронзительно решена сцена смерти Тани, маленькой дочери Аксиньи. В воздухе над сценой застыли подвесные люльки – словно души еще не рожденных или уже утраченных детей. Обезумевшая от горя мать мечется от одной кроватки к другой, пытаясь отыскать свою малютку. Кульминацией становится трагический сценический эффект: одна из люлек внезапно срывается и застывает в воздухе, повисая мертвым грузом.

В этой сцене Елена Чурсина в роли Аксиньи заслуживает особых слов восхищения. Ей удается не просто сыграть отчаяние, но провести зрителя через все круги материнского горя – от животного ужаса до полного опустошения.

И, наконец, главный герой драмы – Григорий Мелехов. В исполнении Игоря Кочурова он предстает именно таким, каким его задумал Шолохов: прямым, цельным, наделенным истинно казачьей удалью и широкой песенной душой. Артисту удалось передать не только внешнюю стать, но и внутренний надлом человека, мечущегося между долгом и чувством. 

Иван Кузнецов (балетмейстер-постановщик) подчеркивает: «Появилось ощущение, что эта работа нужна сейчас и нашему театру и нашему городу, если не сказать больше – всем нам… Ведь новый спектакль повествует про Путь человека, про ошибки и их искупление, про настоящую жизнь, человечность и победу».

Драма будто бы выстроена по образцу и подобию гегелевской спирали – завершается, как и начиналась. Колесо жизни совершило поворот на 360 градусов – «в этом огромном, сияющем под холодным солнцем мире» под звуки хоровой речитации: «В годину смуты и разврата не осудите, братья, брата…» занавес опускается.

Текст: Инга Пронина.

Фото: Марина Михайлова (РГМТ), Мария Ким.

Написать нам письмо